Гений человеческой мысли

Терракотовые лики прошлого

Потребность людей в знаниях об истории своего народа – закономерность любого общест­ва, преодолевшего не один перевал времени и созревшего для осмыс­ления пройденного пути. Но от любой исторической хроники тысячелетий веет дымом походных костров, озаряющих в зловещих ночах «терракотовые лики» неугомонного воинства и холодную сталь смертонос­ных клинков. И чем дальше мы углубляемся в историческое прошлое, тем сильнее в этих анналах звучит аллегория войны: «Атилла разрушил Аквилею, разграбил Милан, сжег Павию и все силы бросил на Рим…» или «Хромой Тимур вскипел и повелел, чтобы от Кандагара до границы Хотана все воины, конные и пешие, собрались к определенному сроку для битвы с ордой Урус-хана, возымевшего наглость угрожать ему силой. И вскоре огромное воин­ство Тимура расположилось лагерем у Отрара, а несметные полчища Урус-хана – у стен Сау­рана. Стороны готовились к грандиозному сражению, когда неожи­данно небо затянулось тучами, засвер­кали молнии и с порывами ледяного ветра на землю ­обрушился океан небес­ный. В течение 4 месяцев кряду природная стихия не давала возможности войскам начать сражение. Расстояние между неприятелями составляло всего 7 фарсахов, но теперь оно казалось больше года пути…»

Говорят, время рождает великих людей. Но, скорее, наоборот, люди порождают славные и лихие времена и платят за это неимоверно высокую цену. Атилла, Чингисхан, Тамерлан, Тохтамыш и прочие грозные воители прошлого, бросавшие тюркские племена в горнила бесконечных войн, сделали свои имена и эпохи громкими, но сыграли со Степью злую шутку, растворив в водовороте событий добрую часть ее неукро­тимой силы.

В «Кочевниках» Ильяса Есенберлина есть момент, где вещий степной поэт Бухар-жырау, коротая с батыром Богенбаем смутную ночь у степного кост­ра, говорит ему: «Каждый человек хочет остаться хорошим в памяти потомков. И память народная – главный судья. За то, что хан Тауекель ушел в родную степь от притеснителя-эмира, она воздаст ему должное, но осудит его за кровавый поход на чужие земли. В худых умыс­лах, как в горькой полынье, нет прока. А Кияк-батыр останется в памяти народной чистым и светлым, ибо не было у него ханской неуемности до чужого. И правнук его, кузнец Науан, обрел вечность в благодарной памяти людей. Он умер на стенах родного города, защищая его от захватчиков. Таков каждый народ, мой батыр. И если дать народам право решать свои судьбы, то в мире не стало бы войн!..»

В этом эпизоде Бухар-жырау сетует на то, что «воюют цари, а страдает народ». И, казалось бы, для литературного образа, рожденного в эпоху «развитого социализма» с ее жесткой цензурой, «пламенность» пос­ледней фразы монолога может объяс­няться идеологическими сообра­жениями, стремлением автора «социализировать» взгляды Бухара-жырау в вопросе о роли общества и личности в истории. Но вполне возможно, что так мог думать и сам Бухар-жырау, если учесть, что он был одним из образованных людей своего времени, знавшим не только историю своего народа, но и всего Востока. Время, в котором жил Бухар-жырау, – это очередной виток истории казахского народа, когда вопрос «Быть или не быть?» звучал в контексте жизни на самой высокой ноте.

Поэт, отчаянно призывавший к единству своевольную элиту казахских жузов и родов, не мог не знать, что костры больших меж­доусобиц разжигаются во имя местечковых прихотей и умыс­лов, ничтожных по сравнению с судьбой целого народа и всего мира. Наш разум хоть и возвышается над инстинктами, как мыс Доброй Надежды над океаном, тем не менее его вечно обуревают страсти и эмоции, ­направляющие ход мыслей в безд­ну амбициозных устремлений. Именно об эту закономерность вечно разбивались, как волны об утес, все потуги человечества сделать мир светлым. Поэтому лейтмотивом многих толгау поэта является мысль о том, что сила народа в сплоченности:

Видишь в небе уток стаю?

Дружно как они летают,

Ах, как весело и дружно!

Так и нам жить в мире нужно…

В его творчестве ярко выразилось и предчувствие грядущих потрясений, предстоявших казахскому народу в последующие столетия. Эта тема звучит в толгау-размышлении «Черные глубокие дороги», полные боли и тревоги за судьбу народа:

Вся земля, что около Сузака, –

Не казахов нынче, ты подумай.

Есть земля, да не твоя, однако…

Почему уходишь ты – подумай…

Двойственность сознания обрекла человеческий разум вечно балансировать на грани двух противоречивых состояний – реальности и иллюзий, жизненной необходимости и пус­тых вожделений, враж­дебности и толерантности, конфликтнос­ти и терпимости. На этой почве зиждутся культовые храмы и бастионы мировой политики и ее извечной спутницы – религии. При этом одна прославляет, а другая благословляет войны между землей и небом.

Сакральный источник мудрости

Между тем история – не только летопись извечной борьбы племен, каганатов и ханств за место под солнцем, расцвета и падений цивилизаций, смены эпох и формаций, завоевательных походов и освободительных движений. Это еще и вековечный культурно-нравственный и жизненный опыт народа, который был не только «богом войны» в глазах пешего странника на краю земли, но и мирным созидателем собственной судьбы. Наши далекие предки так же, как и предтечи других народов мира, сумели проложить сквозь время собственный коридор бессмертия, оставив в генотипе нации вековечный опыт выживания в суровых условиях кочевой бытности.

В отличие от других цивилизаций, чья история писана пером, кочевой мир запечатлел свои сокровенные мысли в нетлен­ной базе данных – памяти народа. При этом язык народа, как отмечал в свое время Олжас Сулейменов, «остается наи­более богатым резервуаром историчес­кой информации, неподверженной произ­волу писцов. Это источник наиболее беспристрастный, даю­щий полную картину взаимо­действия культур, которая противоречит безжалостному наброску историков». Изучение и осмысление наследия самобытных пиитов степи, именуемых в народе жырау, поз­воляют нынешним поколениям находить ответы на самые сложные вопросы жизни, в том числе понять, почему «народ десяти стрел», некогда «подпиравший макушкой небосвод», вошел в ХХ век с колониальным арканом на шее.

Еще в недавние времена история, будучи во власти стерео­типов, не могла удовлетворить потребности растущего самосознания нации в более емкой и правдивой информации. Даже к пониманию истинного смысла красноречивого выражения кочевой бытности «Алқакөл сулама», означавшего массовый падеж верблюдов из-за бескормицы, мы пришли только сейчас. И это внес­ло полную ясность в ситуацию, о которой повествуется в казахской народной песне «Елімай», где речь идет вовсе не о массовом бегстве населения от джунгар к какому-то мифическому озеру «Алқакөл», а о более значимом для народа бедствии – стихийном, связанном с повсеместным мором верблюжьего поголовья из-за джута. То есть основной лейтмотив этой песни связан с сокрушенностью людей не столько нашествием джунгар (это явно было делом десятым), сколько джутом и потерей основной массы скота, необходимого для выживания и отпора врагу на местах.

Сегодня трудно представить полноту и широту мировоззрения казахстанцев, их светскость и образованность без обращения к сакральному источнику мудрос­ти – мировой и отечественной литературе. Мы впитали образы прошлого, героику и драмы исторических событий через трилогию «Кочевники» Ильяса Есенберлина, романы «Путь Абая» Мухтара Ауэзова, «Школа жизни» Сабита Муканова, «Шелковый путь» Дукенбая Досжана, «Повести красных и черных песков», «Маздак» и «Емшан» Мориса Симашко, произведения Олжаса Сулейменова и других мастеров пера. Точно так же мы ощущали биение пульса наших далеких предков, вникали в образы их мыслей и поступки, в их чаяния и отчаяния через произведения, что оставили нам в наследие извечные певцы степной вольности – жырау. Память о них народ сохранил в своих легендах и преданиях, пронеся их сквозь все эпохальные станции времени.

Доброе имя твое, человек

Бухар-жырау уже с малых лет проявлял склонность к знаниям. Поэтому отец будущего поэта, батыр Калкаман, определил его на учебу в медресе Кокелдаш в Бухаре, которое считалось одной из лучших духовных семинарий своего времени. В медресе юный Бухар постигал не только азы арабской письменности и законы шариата, но и постигал основы других знаний. После духовной школы Бухар отправился в Дамаск в ведущее сирийское учебное заведение, где овладел несколькими языками, в том чис­ле арабским и персидским. По окончании учебы в Дамаске он стал преподавать в медресе мечети Ходжи Ахмеда Ясави в Туркестане. Молва повествует, что в период своего преподавательства Бухар-жырау ввел целый ряд нововведений в учебный процесс. Например, для облегчения студентам восприя­тия правил шариата стал преподносить эту науку с помощью казахских песен. Он также ввел несколько новых предметов в учебную прог­рамму, в том чис­ле учение о законодательстве, праве собст­венности, логику и ораторское мастерство.

При хане Тауке Бухар-жырау являлся одним из влиятельных биев. Существует легенда о том, как молодой Бухар, которому еще только предстояло восхождение на Фудзияму всенародной популярности, ярко продемонстрировал свою способность мыслить неординарно хану Тауке во время традиционной встречи с образованной элитой в его ставке. Каждый год хан приглашал в свою орду знаменитых ученых, поэтов и духовных наставников для беседы о состоянии дел в ханстве. На одной из таких встреч после праздничной трапезы хан Тауке спросил собравшихся: «Что в мире вечно? Что не умирает?» При этом одни знатоки отвечали, что это горы, другие – моря, третьи уверяли, мол, вечно сияют только звезды в небе.

Свое представление об этом выразил поэтическим словом и Бухар-жырау. В нашем переводе это звучит так:

Смерть горной вершине,

Когда закроют ее облака,

А облаку смерть в той кручине,

Застрявшему там на века.

И солнцу приходится тоже

С миром прощаться всегда,

И рекам – ложиться в ложе

Холодное изо льда.

И в саване белом снега

Земля замирает подчас,

Вот только доброе имя

Жить будет вечно в нас.

После такого ответа сидевший на троне хан поднялся с места, снял с себя дорогой халат и сам накинул его на плечи поэта…

После смерти хана Тауке в Казахском ханстве вновь наступили смутные времена. Жузы разделились, и у каждого из них появился свой правитель. Вскоре начались междоусобные распри. Пользуясь этим, джунгары снова вторглись на казахские земли, и степь сотряслась под копытами вражеской конницы. Будучи очевидцем сильного и свободного государства при хане Тауке, Бухару-жырау довелось с великой горестью наблюдать за тем, как всего полвека спустя Казахское ханство вновь начало распадаться на отдельные улусы. И даже перед лицом великой опасности раздоры и распри в степи «из-за мелочных обид» не прекращались. Сокрушенность поэта данной ситуацией передают такие строки:

Ох, времена, ох времена,

Висит тумана пелена,

На всех – неясная вина,

И ночь беззвездна и темна…

Многие ценные сведения о жизни и творчестве Бухара-жырау содержатся в трудах известного ученого-фольклориста Жусупа Копеева, исследовавшего в свое время жизненный путь поэта. Из этих источников известно, что звезда Бухара-жырау как дея­теля и мыслителя своей эпохи ярко вспыхнула именно в период правления хана Абылая, в ставке которого он выступал в роли главного бия – советника по делам государства и общества. Обладая к тому времени славой непревзойденного мастера слова, Бухар-жырау подкупал окружаю­щих не только своей прямолинейностью и принципиальностью суждений, но и мудростью, граничащей с провидением. Особый дар поэтической импровизации Бухара, поражавшего современников невероятной прозорливостью, в народе считали вещим. Истинный поэт, как говорил аль-Фараби, видит и слышит то, что недоступно зрению и слуху обычных людей.

Говорят, Абылай-хан ценил в «строптивом» и добром старце именно эту сторону его дарований. Он верил в магическую силу предсказаний Бухара-жырау. И свидетельством тому является реальный факт, записанный в свое время Чоканом Валихановым. В этом рассказе повествует­ся, что Абылай-хан в одном из походов на джунгарские тумены отправил вперед с разведывательной миссией тысячу всадников, разделив их для верности на 2 отряда под началом известных батыров – Богенбая и Джанатая. Воины ускакали вперед, но долго не возвращались. Абылай забес­покоился о них не на шутку. И когда беспокойство в нем переросло в тревогу, он обратился к вещему старцу Бухару-жырау с просьбой прояснить ситуацию о судьбе батыров. «Не беспокойся, хан, – молвил в ответ старец, – Джанатай пойдет через крепость Талкын, Богенбай – Кульджаном. А хан Баба прискачет назад, как заблудшая овца. Проходы вблизи крепости Талкын тесны и опасны, но Джанатай проберется в улусы и возьмет, да от края оторвет. Взятую Джанатаем белолицую девицу хан Аблай себе возьмет».

Действительно, как и предсказал Бухар-жырау, Джанатай миновал Талкын, военную крепость около Хорезма. Богенбай попал в засаду, но, проявив ловкость и отвагу, вырвался из рук врага. Бывший с ним хан Баба, сын знаменитого Барака, поплутав в степи, вернулся назад…

Современный Казахстан, возможно, тот идеальный мир, о ко­тором некогда вожделели в своих мечтах легендарные Асан-кайгы­ и Бухар-жырау, хотя даже они­ едва ли могли себе представить масш­табы и динамику нынеш­ней жизненной пульсации государства. История не может предвосхитить будущее. И ни один серьезный поворот общественного развития, ни один зигзаг эволюции не проис­ходит в том виде, в котором это воображали себе предшествую­щие поколения. Современные футурологи пытаются застолбить за собой роль прорицателей будущего, рисуя на форумах яркие образы больших технологических перспектив. Между тем каменные скрижали урочища Тамгалы тас – тоже свое­го рода летопись нео­лита. Но в них нет и намека на то, что грядет за перевалом лет. Ведь прошлое принадлежит тому, кто его знает, а будущее – тому, кто его созидает. И эту истину, очевидно, не опровергнет даже самый продви­нутый искусственный интеллект, созданный однажды взамен человеческого разума и гения.