«Как мучает порою нас загадка нашего рождения…» Он умер, так и не узнав даты своего появления на свет: кому в тяжелом 1935-м было дело до маленького сироты, кто мог помнить, когда родился единственный ребенок Рабиги и Жанбырбая? (Молодого моего деда все звали Жаукеном, отсюда и фамилия наша – Жаукины). Поставив годом рождения 1928-й и умерший в буранном феврале 1998-го, отец отмерил себе жизни ровно 70 лет, но уходящим в мир иной казался так молод, что оставил недоумение: как тебе такому могло быть столько лет?
Осиротев, он рос в родне, для которой не стал оберегаемым потомком рода, а лишь обузой, лишним ртом в нелегкое время. Талантливый от природы, рано научился читать и писать сразу на двух языках – казахском и русском (это в глухом ауле-то!), слагать стихи и песни.
Уходил в армию, и некому было проводить, в дорогу дальнюю собрать, а потому сел в поезд, набив фанерный чемодан сырыми яйцами. В пути капризный сей продукт протух, и был юноша, как в сказке, – вроде бы с едой и вовсе без еды.
Служил в Москве. Красивого и умного высмотрел его в госпитале профессор-армянин. Хотел усыновить, но гордый человек не мог изменить ни религии своей, ни малой родине.
Вернулся туда, где никто не ждал. Женился, не имея дома, в который мог привести молодую жену. Ничего не имея, кроме огромного сердца, любви к своей избраннице и не рожденным еще детям. Он сказал жене: «Я знаю,что такое одиночество, и не хочу, чтобы это знали мои потомки. Пусть у нас будет много детей». «Пусть!» – ответила она.
Как бы все было так ладно прожито, как складно пишется… Но ничего, вырастили нас, девятерых, выучили, в люди вывели.
Сказал однажды знакомый нашей семьи: «Странные вы, почему каждый присваивает отца: «Папа мой, мой папа!»? Он же для всех детей один».
Нет. Наш отец для каждого свой: к кому-то строг до суровости (знал, иначе нельзя), к другому – добр, снисходителен, к третьему – жалостлив до слез. Всех любил, любви не скрывая. Одного себе не позволял – гордиться детьми напоказ. Как трудно было – всю жизнь! – дождаться от папы похвалы. Слово «молодец» звучало в его устах иронически, как высшая степень недовольства. И редкие-редкие проявления родительского удовлетворения собственным чадом до сих пор вспоминаются, как песня.
Отец обладал удивительным певческим голосом…
«Я не могу представить, чего мог достичь Кайрат-ага, если бы не посвятил всего себя без остатка своим детям», – сказал журналист, видевший его всего несколько раз.
Не могу представить этого и я, родная дочь, прожившая под теплым папиным крылом 35 счастливых лет.
…Что мы знаем о своих родителях? Когда учимся их понимать и ценить? Не тогда ли, когда они нас уже не могут слышать и видеть? Все самоутверждаемся, все самовыражаемся, ищем свою правоту, доказываем независимость тем, от кого на самом деле зависим, как земля от солнца.
Почему? Ведь все хорошее в нас – от них, и сами мы – плоть от плоти их. Родительское самопожертвование воспринимаем как их прямую обязанность: родил меня, так будь добр – выкорми и вырасти. Как бы знать, как бы помнить всегда, что жизнь отцовская и материнская так коротка, что мы не успеваем вернуть свои долги, не можем отдать хотя бы чуточку того, что они так щедро вложили в нас.
Всему успевают научить родители – грамоте, уважению к окружающим, трудолюбию, любви к Родине.
Одну науку оставляют на потом – науку быть благодарными детьми. Может быть, они надеются, что когда-нибудь мы, повзрослевшие и поумневшие, сумеем точно так же раствориться в собственных чадах?
И тянется из поколения в поколение нить вечной, как мир, вины детей перед родителями…
У моего отца был замечательный слог. На трех языках – казахском, русском и татарском – он изъяснялся так, что хоть записывай. Однажды мы сидели у окна городской квартиры, а через большой двор шел какой-то дедок, и почему-то я сказала: «Походка, как у нашего папы». Отец долго-долго смотрел на идущего и вдруг спросил: «Неужели я до такой степени слаб в ногах?» Прости, родной, ту глупую мою шутку. Я до сих пор слышу твой недоуменный вопрос вполголоса.
После похорон соседская девочка сказала: «Как это? Будет лето, а возле дома не будет сидеть он, дедушка нашей улицы?»
Дедушка нашей улицы… Неистребимая любовь ко всем – таким был мой отец. Он не делил людей по национальным или возрастным признакам, он к ребенку мог быть на «вы», потому что уважал.
Прости, отец. Я пишу о тебе не потому, что ты – мой. О тебе моем я могу только плакать. Плакать молча, потому что слабых ты не любил, слабости не прощал. Я пишу о тебе, потому что хочу, чтобы у каждого был такой отец, понимаешь?
У каждого! Такой, как ты у меня. Насколько это возможно.
Ак-Лайлек Жаукина
